semulakr

Все, что предполагалось на потом,
Забудется, не в состоянии сбыться.
Сознание покинет отчий дом,
И тело, наконец, освободится.

1994

Трезубцы Троицкого мо́ста!
Напротив пары местных львов
Свидетельствует Ломоносов*
Наук отеческих улов!

Приехавши не белой ночью,
Как говорится, невпопад,
Я зимним днем смотрю воочию
В сей город, севший на шпагат!

Сошед с альбома репродукций,
Он, наконец, явил мне явь.
И вот гребу я без инструкций
Сквозь ветры и проспекты вплавь.

Не может быть картины лучше:
Спит Товстоноговский дворец,
Под Аничковой конюшней
Гниет Фонтанки холодец.

Литейный льется прямо в Невский.
Шлем Зингера торчит вдали,
Там, где казанский полумесяц
И православный-на-крови.

И равнодушный главный зритель,
Все это видящий едва,
Печальный демон-охранитель
Александрийского столба.

2001

* памятник М. В. Ломоносову рядом со зданием Двенадцати коллегий.

Мне нравятся большие города.
С проспектами широкими, как небольшие реки,
В которых водятся любые человеки.
И исчезают без вреда туда-?-куда.

В кафе, где скверная кофейная вода,
Сидят пустопорожние калеки:
Разрезывают мысли на тарелке,
Во рту размешивают русские слова.

Под вечер город накрывает сплин.
Любовницу целует семьянин
Перед уходом.

Над трупом дня лжет похоронный блюз.
Температура – сильный плюс.
Ночь бредит городом.

Среди подвигов сюрреалистов есть один, который мне кажется самым великолепным. Мы обязаны им Жоржу Садулю и Жану Копенну.
Однажды в 1930 году Жорж Садуль и Жан Копенн где-то в провинции, бездельничая, читают»в кафе газеты. Им попадается на глаза заметка о результатах конкурса в военную академию Сен-Сир. Первым по конкурсу прошел некий майор по фамилии Келлер.
Мне нравилось в этой истории именно то, что Садуль и Копенн бездельничают. Они одни в провинции, немного скучают. И тут им приходит в голову блестящая идея: — А что, если написать письмо этому кретину?
Сказано — сделано. Потребовав у официанта бумагу и перо с чернилами, они написали одно из самых прекрасных оскорбительных писем в истории сюрреализма. Подписавшись, они тотчас же отправили его майору в Сен-Сир. В нем были такие незабываемые фразы: «Мы плюем на трехцветное знамя… Вместе с вашими подчиненными мы вывесим на солнце кишки всех офицеров французской армии… Если нас заставят воевать, мы будем охотно служить под славной остроконечной немецкой каской…». И т. д.
Получив письмо, Келлер передал его начальнику Сен-Сира. Тот в свою очередь переслал генералу Гуро. Одновременно оно было опубликовано в «Сюрреализме на службе Революции».
Письмо наделало много шума. Садуль пришел сказать, что должен бежать из Франции. Я рассказал об этом де Ноайлям, которые дали ему четыре тысячи франков. Жан Копенн был арестован. Отец Садуля и отец Копенна пошли извиняться в генштаб. Тщетно. Сен-Сир требовал публичных извинений. Садуль уехал из Франции, а Жан Копенн, говорят, умолял простить его, стоя на коленях перед учащимися военной академии. Не знаю, насколько это правда.
Вспоминая эту историю, я не могу забыть, с какой обезоруживающей печалью Андре Бретон в 1955 году сказал мне, что такой скандал ныне просто невозможен.
(Бунюэль "Мой последний вздох")

- Собрались мы в деревне несколько парней, - начал он говорить, - и стали промежду себя спорить: "Кто кого дерзостнее сделает?" Я по гордости вызвался перед всеми. Другой парень отвел меня и говорит мне с глазу на глаз:
- Это никак невозможно тебе, чтобы ты сделал, как говоришь. Хвастаешь.
Я ему стал клятву давать.
- Нет, стой, поклянись, говорит, своим спасением на том свете, что всё сделаешь, как я тебе укажу.
Поклялся.
- Теперь скоро пост, говорит, стань говеть. Когда пойдешь к причастью - причастье прими, но не проглоти. Отойдешь - вынь рукой и сохрани. А там я тебе укажу.
Так я и сделал. Прямо из церкви повел меня в огород. Взял жердь, воткнул в землю и говорит: положи! Я положил на жердь.
- Теперь, говорит, принеси ружье.
Я принес.
- Заряди. Зарядил.
- Подыми и выстрели.
Я поднял руку и наметился. И вот только бы выстрелить, вдруг предо мною как есть крест, а на нем Распятый. Тут я и упал с ружьем в бесчувствии".
(Достоевский, "Дневник писателя")

Когда-нибудь на жадном юге
Ты вдруг очнешься навсегда
И спросишь молча у подруги:
Ты рада ль дару Деррида?*

Она ответит тоже молча,
Свой заворачивая взгляд
В недоуменье зайчье-волчье,
Не понимая невпопад,

Что, собственно, стряслось с тобою
И с нею, дурой, в том числе.
Сверкнуло небо голубою
Тарелкою и выжгло след

На теле. Постарался Грифель,
Глазам дающий место Глаз.
Ему должны Мельес и Гриффит -
Родоначальники проказ

Синематических, а также,
Ирония! Луи Люмьер**.
История подобна краже,
А подстрекатель - Люцифер.

Вы помните за что Денница
Был Мышцей Мощной свергнут в тьму?
Экрана простыня-страница
Расскажет сердцу и уму

Не хуже, чем другие сестры***,
Сей синемательный сюжет.
Свет - это хлеб, сухой и острый,
Лжи-истины апологет.

* как кто-то сказал: Деррида не склоняется!
**фр. Lumière - свет
*** сестры - музы

Во Франции, в благополучии
Материальном и духовном,
Ты жадно ожидаешь случая
Расстаться с жизнью полюбовно.

Ты можешь, бросив тело в ванну,
Ослабить бритвой узел вены,
Или нырнуть, как дона Анна,
Под поезд метрополитена,

Или шагнуть на крышу воздуха
С вершины Эйфелева фаллоса.
Все способы достигнуть отдыха,
Последнее мгновенье Фауста

Осуществив, в распоряжении
Находятся твоем, и все же
Используй для самосвержения
другое средство, понадежней.

Забрось как только можно далее
Все эти суицида специи.
Есть выход более брутальный
И он находится в Лютеции.

Пускай ты полностью один,
Как одиноко утро раннее,
Иди на улицу Мессин
И отыщи там это здание.

Синематека Ланглуа!
Когда-то на экране старом,
Как волшебствует Ренуар
Здесь видели Трюффо с Годаром.

Воспользуйся, пока не поздно,
Примером их. Сядь в центр зальчика
И Рай начни с "Прибытия поезда"
И "Политого поливальщика".

1996

Я - просто слабый человек,
Прикуривающий от спичек
И презирающий свой век,

Ну и, конечно, рифму эту,
И следующую за ней
Рефлексию - клеймо поэта,
Взбивающего пену дней,

Стою стоймя на остановке,
Жду транспорта. Автобус дверь
Разинет, и кондуктор ловкий,
Как рыболов святой Андрей,

Мне оторвет билет счастливый
Или отдаст билет простой,
И двинемся мы кропотливо
В ту сторону, где Цербер злой

Нас выпотрошит красным глазом,
Неистовствуя от души,
Потом разжалобится разом
И пустит, времени лишив,

На Елисейские скрижали
Пастись, лакая молоко
С брегов кисельных. Там в подвале
Плутона от вдовы Клико

Нектар, воспетый в том романе,
Ждет нашу жажду утолить,
Чтоб мы смогли по всей программе
С Протеем* молча разделить

Неспешный ужин, сткла о сткло
Одушевленный столкновеньем.
Потом он нас без лишних слов
Пожалует стихотвореньем.

Ну а когда рассвет растает,
Тень Ада обнажив чуть-чуть,
Сам Вольфганг Амадей сыграет
Из Моцарта нам что-нибудь.

1995

*Протей – одно из прозвищ А. Пушкина

                            

                              I

Был благосклонен днем оскал зимы.
Январь природу нежно взял за горло,
Передавая февралю, а мы?
Мы набивали рты его стихами,
Не веря всем неверием Фомы
В то, что твердили Новости упорно,
И как оставшиеся на пиру чумы,
Весть повторяли вслед за Новостями.

Свинец не посетил поэта грудь.
На этот раз все обошлось инфарктом.
Смерть в сеть слова не может зачерпнуть,
Вот почему поэт – ее улов.
И к горлу подступающая ртуть
Поставила поэта перед фактом,
Заставив наглеца перешагнуть
Из сна - в другой, через окружность слов.

Друзей, скорбь длящих, расторопный хор,
И некрологов золотые гвозди.
Отточен и вердикт, и приговор,
И по-другому, видимо, нельзя.
Закон стихосложения – повтор,
Нанизывающий различий гроздья,
Строфу в строфу всаждающий в упор,
Чей спор сопровождает рифм резня.

На хладный труп поэта смотрит зло
Бессмысленно беременная муза.
Ей участь - рвать на части дня стекло
И ночью вырезать осколком плод.
Завершено поэзии число.
В эгиду вбита голова медузы.
Но, несмотря на мифа вещество,
Медузы сей неплодоносна плоть.

А ты? Сейчас ты местность узнаешь.
Она – сонм сновидений многотомный,
И ты в нее уверенно идешь,
Перед тобой пустыни монастырь.
Ты бросишь в руку ей молчанья грош
И, обернувшись перед дверью дома,
Увидишь, что всего молчанья сплошь
В долине той тебе поет снегирь.

                                  II

Слышишь из горла ночного поднявшийся щебет и свист?
Нового гостя встречает речистый солист.

Впрочем, ты первоисточника говор заранее знал.
Он тебе песню такую не раз отдавал.

Видишь из глаза речного направленный утренний взгляд?
Это тебя окликает словарь-водопад.

Неумолимый навал этих волн тебе точно знаком.
Там новый вдох порожден и пропет новым ртом.

Ветру послушный и сном наповал переполненный лес
Прошелестел партитуру - вкруг и крест-на-крест.

Каждое древо теперь пополам - и перо, и строка.
Будет равнина-скрижаль в самый раз глубока.

В общем, граница пересечена налегке.
Новая жизнь прорезается вовремя в смертном глотке.

                   III

Дионис бери бокал!
Вспомним здесь того, кто знал.
Баратынского стишком
Перемелем в горле ком.

Свет возводит глаз в квадрат.
Тьма проворней в сто карат.
Кто границы ставит им,
Тот пребудет невредим.

Лишь ему, умерив прыть,
Время жаждет услужить,
Под опеку взяв свою,
Как хотел Уистан Хью,

Лишь ему доверен звук,
Вырастающий из рук,
Ставший лирой и трубой,
Мертвой и живой водой.

Сказка – ложь, а в ней – урок.
Добру молодцу – острог.
Красной деве – мадригал.
Всяк свое с лихвою взял.

Впереди дремучий лес.
Волк спускается с небес.
На него царевич сел
И далече полетел.

От сумы, тюрьмы, чумы,
От жены, страны, зимы,
От небытия ушел
Тот, кто был и тверд, и зол.

Вот такой вот теремок.
Он - и вдоль, и поперек.
Дальше катит колобком
Бродский Josef. Напролом.

2 февраля 1996